Выставочный проект «Пакт Рериха. История и современность» начал работать в Здвинске (Новосибирская область).(видео) Выставка «Мы – дети Космоса» в Государственном центральном музее современной истории России (Москва). 27 июля 2021 года исполнилось 75 лет Владимиру Семеновичу Чукову, выдающемуся путешественнику. Сбор средств для восстановления культурной деятельности общественного Музея имени Н.К. Рериха. Новости буддизма в Санкт-Петербурге. «Музей, который потеряла Россия». Виртуальный тур по залам Общественного музея им. Н.К. Рериха. Вся правда о Международном Центре Рерихов, его культурно-просветительской деятельности и достижениях. Фотохроника погрома общественного Музея имени Н.К. Рериха.

Начинающим Галереи Информация Авторам Контакты

Реклама



Теософские воззрения Льва Николаевича Толстого



Лев Николаевич Толстой

 

 

В этой публикации использованы материалы, посвященные Льву Николаевичу Толстому, опубликованные в российском журнале «Вестник Теософии» №12 за 1910 год с дополнением статьи Е.П.Блаватской «Лев Толстой и его нецерковное христианство», опубликованной в сборнике «Скрижали кармы», а так же фрагментом, посвященным Л.Н.Толстому, из работы Е.Ф.Писаревой «История русского теософского движения».

 

 

Каменская А.А. Памяти Льва Николаевича Толстого.

 

 

 

«Бог есть Любовь».
(Ев. от Иоанна)

«На Курукшетре,
На святом поле Дхармы"...
(Из Бхагавад-Гиты)

 

 

Что такое гений? Гений определяют различно, смотря по тому, на что направлено внимание анализа — на необыкновенную активную волю, на необыкновенный полет мысли или на необыкновенную силу любви. Но есть слово, которое в себе заключает все эти понятия, если мы будем помнить смысл греческих корней, которые вошли в его состав. Это слово —  энтузиазм, т. е. „Бог в нас“.

 

Бог раскрывается в трех аспектах, как воля, как любовь и как творческий разум. Гений проявляется в сфере интеллектуальной, общественной и художественной, но высший тип есть гений религиозный, синтезирующий как бы в себе все эти разные стороны духовного творчества, и потому он принадлежит всему миру. Таким гением был Лев Николаевич Толстой.

 

Гении — наши светочи на пути; они постоянно опережают нас и потому они идут крутыми, опасными и необычными путями. Трудно бывает понят их, когда в своих исканиях Истины они страстно отрицают знакомые нам дорогие, проторенные дороги, когда они со всем пылом горящего в сердце дерзновения восстают против того, что освящено веками традиции и зовут на новые, неведомые и жутко-далекие пути. Трудно понять также и резкие их переходы от одного миропонимания к другому, когда в нихсовершается перелом, ибо поток бурного, могучего роста пробивает себе дорогу с потрясающей силой стремнины: гений в одной жизни переживает как бы несколько воплощений. Такого человека нельзя мерить обыденной меркой; его мерой является его собственная душа. Нельзя мерить и потому, что гений имеет особую миссию и ведет человечество к новой жизни. Для выражения новой жизни „старые мехи" не годятся: они должны преобразиться или уступить место „новым мехам". Этому процессу должно предшествовать освобождение от старых форм, ибо форма заковывает дух, если он прилепляется к ней. Человек так склонен прилепляться к форме, дающей ему покой и уют, так велика его духовная лень и так велик его страх перед новым творчеством, что от времени до времени он должен пройти через потрясения. Только та вера ценна, которая прошла через потрясения и устояла. Через огонь и стремнины человек должен найти свой путь к Богу, ибо Богу угодно, чтобы человек пришел к Нему сознательно и свободно. Но путь свободы есть самый трудный из всех путей; его выдерживает только зрелая душа. Это путь титанического труда и непрерывного творчества. Большинству он не по силам, но на помощь ему являются сильные. Когда формы грозят кристаллизоваться, когда представители лучших идеалов забывают святые заветы и формы незаметно обращаются в оковы, тогда являются великие деятели, титаны воли и мысли, Джордано Бруно, Лютеры, Львы Толстые, которые силою своего гения расшатывают замкнувшиеся цепи и во имя духа, во имя самой жизни, вступают в борьбу с формами. В самых крайностях  своего отрицания они несут спасительный огонь; крайности отпадают, огонь же остается и творит новую жизнь. Как одежда, сделавшаяся узкой, должна временно быть сброшена, чтобы растущее тело не страдало от её стеснений и чтобы ее можно было или перешить, или заменить новой одеждой, так и всякая форма должна быть временно откинута сознанием, чтобы сознание могло перестроить ее и преобразить согласно потребностям  растущего духа. Вот почему роль религиозных гениев наземле бывает часто такая бурная, боевая и трагическая. Гении являются в большинстве случаев в минуты великих исторических и социальных кризисов, когда происходит тревожное искание, когда пути утеряны и человечество жадно ищет выхода из мучительных своих переживаний. Тогда тот, кто среди мрака и ужаса ночи зажигает и поднимает факел, делается деятелем мировым. Эта миссия гениев, и так нужно понимать и миссию Л. Н. Толстого.

 

"В эпоху внутреннего перелома, подобную нашей, - говорит автор в "Письме к Читателю" (публикация в «Вестнике Теософии» за октябрь 1910), - когда пережитая ступень уже перестала удовлетворять общественную совесть, появляется всегда гениальный человек, который как в ярком фокусе,воплощает в себе ещё смутные, но уже зародившиеся стремления человечества. Для нашей эпохи таким человеком является Лев Николаевич Толстой... Он принадлежит не нам одним, но и всему миру. Нет страны на земле, где бы его не знали и не прислушивались к его голосу.

 

В чем тайна его обаяниянад лучшими людьми всех стран и народов?... Он будил совесть неустанно, с потрясающей искренностью, не сдаваясь ни па какие компромиссы, не уступая пи пяди из своих верований, не останавливаясь ни перед какими последствиями... "Гений совести“ можно бы назвать сто, определяя одним словом ту роль, которую сыграло сто творчество в сознании современников... Необычайное влияние Льва Николаевича и исходит из того, что он сосредоточил всю жизнь своего духа на цельнойвере, пренебрегая и злобою дня, и современными течениями, что он призывал, минуя условные правды к вечной правде,веря в неё с такой силой, что эта сила зажигала всех слушавших его и поднимала их падь мраком и грехом текущей жизни. Как могучий благовест веры в неумирающую красоту человека звучат его слова: „если-бы люди только поступали, как требует того сердце и разум, сразу бы разрешились все бедствия, от которых страдают измученные люди всего света". Вот эта способность — даже среди мрака смотреть, не отрываясь, на загоревшийся перед ним свет и неустанно призывать к этому свету и других, это поглощение всей души без остатка одной великой идеей и дает ему такую власть над душой человека".

 

Автор заканчивает свою статью так»:

 

„В такое время как. наше, когда старое изживается, а новое еще не выяснилось, нужна именно такая цельная верa, такой неколеблющийся свет, oтчистой силы которого разгоралось бы го лучшее, что уже зажглось в глубинечеловеческой совести, и что поднимает сознание людей на высшую ступень".

 

Накакую же новую ступень суждено вступить человечеству? На ступень духовную, ступень сверхличного отношения к жизни.

 

Вся задача западноевропейской цивилизации направлялась к тому, чтобы довести рассудочность и личное начало до полного их выражения, до внутренней необходимости поворота на восходящую линию, на которой должно развернуться сверхличное.

 

Интеллектуальная культура настоящего дала много ценного и важного человечеству, но роль ея заканчивается: ее должна сменить культура духовная, которая будет основана на братстве и сотрудничестве, а не на эгоизме и соревновании. Человечество предчувствует эту приближающуюся зарю, и потому оно так охвачено тревогой искания. Гении раньше других и мучительно переживают эту тревогу. Они раньше прозревают в будущее и за собой зовут других.

 

Признаком новой ступени, на которую суждено встать человечеству, будет духовное сознание,руководимое законом любви, и потому Лев Николаевича Толстой стал проводником его. Проповедь мира, милосердия и любви не сходила с его уст, вместес призывом к духовной свободе.

 

„Люди, отрицающее свободу, - говорит он, - подобны слепым, отрицающим цвета: они не знают той области, в которой люди свободны".

 

Свободно должны люди искать Бога, свободно идти к Нему. Любовь есть путь к Богу.

 

„Любовь к Богу значит любовь к добру. Любовь к ближнему без любви к Богу есть растение без корней. Любовь к Богу есть любовь к совершенству. Любовь к совершенству вызывает стремление к нему. Стремление к совершенству есть сущность жизни, и потому жизнь человека всегда есть сознательная или бессознательная любовь к Богу".

 

Л. Н. Толстой верит, что в каждом человеке живёт скрытый бог и что все мы сыны Божии, дети Одного Отца. Нас связывает такая глубокая солидарность, что грех одного есть грех всех и радость одного есть радость всех. Глубочайшими нитями души мы все связаны в едино и составляем одно тело человечества, одну великую семью. Эти мысли ясно выражены в последнем „Круге Чтения“:

 

„Мы внешне отделены и внутренно связаны со всеми живыми существами".

„Не думай, чтобы могло быть благо отдельного существа или чтобы зло отдельного существа не было бы злом всего мира и не отразилось бы на тебе".

„Сознание единства нашего существа со всем другим проявляется в нас любовью".

 

Любовь!... К ней стремилось все существо Л. Н. Толстого, ею жила его пламенная душа и к ней призывал он нас неумолкно. Во имя её он страдал и боролся, о ней он думал, умирая.

В его „Круге чтения" есть одна глубоко оккультная мысль:

 

„Некоторые из колебаний духовного мирамы чувствуем, некоторые еще не дошли до нас, но они идут, как идет свет от звезды, еще невидимой для нашего глаза".

 

И призыв к духовной свободе и к духовному единению, брошенный Л. Н. Толстым миру, порабощенному игом форм и грехом обособления, подобно свету дальней звезды доедет со временем до сердца всего человечества. И тогда человечество познает, что „Бог есть любовь".

 

 

Блаватская Е.П.  НАУКА ЖИЗНИ

 

Что такое Жизнь? Сотни философских умов и десятки опытных и ученых докторов задавались этим вопросом, но – без особого успеха. Завеса, наброшенная на первоначальный Космос и тайну появления в нем жизни, никогда не приподнималась даже перед серьезной и честной наукой. Чем больше носители официальной учености старались проникнуть сквозь ее плотные складки, тем более непроницаемыми для их взоров они становились, ибо эти ученые подобны искателям сокровищ, которые бороздят моря в поисках того, что зарыто на их собственном огороде.

 

Что же это вообще за наука? Может быть, биология как изучение жизни в ее совокупном аспекте? Нет. Тогда, может, физиология? Опять же нет; потому что первая оставляет проблему все той же неразрешенной загадкой Сфинкса; а вторая является скорее наукой смерти, нежели жизни. В основе физиологии лежит изучение различных органических функций и органов, необходимых для физического проявления жизни; но то, что эта наука называет живой материей, является, по сути дела, материей мертвой. Каждая молекула живого органа заключает в себе самой залог будущей смерти; процесс умирания начинается в ней с момента рождения, дабы со временем она смогла уступить место следующей молекуле, которой в свою очередь уготован точно такой же конец. Каждый орган – естественная составляющая любого живого существа – является всего лишь проводником, носителем какой-либо специфической жизненной функции, представляя собой комбинацию недолговечных молекул. Таким образом, совокупный живой организм всего лишь надевает маску жизни на непрерывный процесс умирания отдельных своих частей. И следовательно, ни биология, ни физиология не могут быть названы ни Наукою Жизни, ни даже ее ответвлениями, поскольку изучают они не жизнь, но только видимость жизни. В то время как философия замерла, подобно Эдипу, перед Сфинксом жизни, не решаясь произнести вслух парадокс, заключенный в ответе на заданный вопрос, материалистическая наука, как всегда, не страдающая избытком застенчивости и ни на йоту не сомневающаяся в собственной мудрости, пытается убедить и самое себя, и окружающих в том, что ей уже удалось раскрыть жуткую тайну существования.

 

Но что же мы видим на самом деле: удалось ей хотя бы приблизиться к порогу последней? Очевидно, что ни самообман, ни опрометчивое определение жизни как простого результата усложнения молекулярной структуры не помогут ей приблизиться к истине. А жизненная сила – неужели она и в самом деле только "фантом", как именует ее Дю Буа-Раймон? Хотя его едкое замечание на тот счет, что жизнь как самостоятельное понятие есть не что иное, как asylum ignorantiae для тех, кто ищет прибежища в абстракциях, когда конкретное объяснение невозможно, подходит скорее для самих материалистов, стремящихся отвлечь людей от очевидных фактов напыщенными и заумными словесами. Скажем, которое из пяти подразделений жизненных функций, носящих столь претенциозные названия – архебиоз, биокроз, биодиэрез, биоценоз и биопародоз[1], смогло бы помочь какому-нибудь Хаксли или Геккелю приоткрыть завесу тайны зарождения простейшего муравья, не говоря уже о человеке? Боюсь, что ни одно.

[1] Зарождение жизни, синтез жизни, разделение жизни, возрождение жизни и перенос жизни.

 

Поскольку жизнь и все, что непосредственно с нею связано, является законной собственностью метафизика и психолога, а физическая наука не имеет на нее никаких прав. "То, что было, то и будет; и тому, что было, уже дано имя – человек", – вот ответ на загадку Сфинкса. Но здесь имеется в виду отнюдь не физический человек (во всяком случае, не в эзотерическом смысле). Скальпели и микроскопы могут помочь разгадать тайну материальных составляющих оболочки человека; но они не в состоянии прорубить окно в человеческую душу, приоткрыть хоть сколько-нибудь более широкие горизонты познания бытия.

 

Только те мыслители, которые, следуя дельфийскому методу[2], смогли разглядеть жизнь своей внутренней сущности; те, которые самым тщательным образом изучили жизнь в себе, прежде чем переходить к изучению и анализу ее проявлений во внешней оболочке, могут рассчитывать на некоторый успех. Подобно средневековым философам огня[3], они прошли мимо иллюзорных проявлений света и огня в мире следствий и сконцентрировали все свое внимание на порождающих их скрытых причинах. И далее, восходя от последних к единой абстрактной причине, попытались проникнуть в тайну – настолько глубоко, насколько это позволяли интеллектуальные возможности каждого из них. Благодаря этим мерам, им удалось установить, что

1) с виду живой механизм, именуемый физическим человеком, на самом деле является топливом, материалом, с помощью которого жизнь может проявлять себя; и

2) что внутренний человек получает в качестве компенсации за поддержание жизнедеятельности этого механизма дополнительный опыт иллюзорного земного существования, именуемого физическими жизнями.

[2]Дельфийский метод (от назв. др.-греч. г. Дельфы, известного своим оракулом) – метод экспертного прогнозирования путем организации системы сбора экспертных оценок, их математически-статистической обработки и последовательной корректировки на основе результатов каждого цикла обработки

[3]Философы огня – название, данное герметистам и алхимикам средневековья, а также розенкрейцерам. Последние, будучи последователями теургов, считали огонь символом божества. Он являлся источником не только материальных атомов, но и вместилищем духовных и психических сил, оживляющих их энергией

 

Одним из таких философов нашего времени несомненно является великий русский романист и реформатор, граф Лев Николаевич Толстой. В том, что его взгляды близки к эзотерическим и философским учениям высшей теософии, можно убедиться, внимательно прочитав несколько фрагментов из его лекции, прочитанной в Москве перед тамошним Психологическим Обществом.

 

Анализируя проблему жизни, граф просит аудиторию, в интересах рассуждения, ненадолго допустить возможность невозможного. Вот что говорит лектор:

 

«Допустим на минуту, что современная наука смогла узнать все, что хотела знать о жизни; что уже известно, каким образом неорганическая материя, вследствие обычной адаптации, породила материю органическую; что процесс преобразования природных сил в чувства, волю и мысли, равно как и все прочие вопросы, ясны и понятны теперь не только городскому студенту, но даже и сельскому школьнику.

 

Следовательно, я знаю теперь, каким образом те или иные мысли и чувства порождаются теми или иными движениями. И что же с того? Смогу ли я преднамеренно создавать и направлять такие движения, чтобы вызывать в своей голове необходимые мне мысли? К тому же вопрос о том, какие именно мысли и чувства следует вызывать в самом себе и в окружающих, до сих пор не только не решен, но даже и не поставлен на обсуждение.

 

А ведь это, по сути дела, и есть единственный фундаментальный вопрос и стержневая идея жизни.

 

Наука сфокусировала свое внимание лишь на некоторых проявлениях, сопутствующих жизни, и теперь, по ошибке[4] приняв часть за целое, называет эти проявления жизнью во всей ее совокупности...

[4] "По ошибке" в данном случае — не самый точный термин. На самом же деле люди науки прекрасно осознают, что все их учения о жизни – материалистическая фикция, каждый шаг которой идет вразрез с логикой и фактом. В этом конкретном вопросе наука оказалась поруганной и поставленной на служение персональным пристрастиям и преднамеренной политике искоренения в человечестве всякого духовного устремления и возвышенной мысли. Правильнее было бы сказать "якобы по ошибке". – Е.П.Б[лаватская].

 

Вопрос, неотделимый от идеи жизни, состоит не в том, откуда берется жизнь, а как необходимо прожить эту жизнь; только начав с этого вопроса, можно надеяться хоть сколько-нибудь приблизиться к решению проблемы существования.

 

Ответ на вопрос "Как нам следует жить?" представляется настолько очевидным, что люди считают его едва ли заслуживающим внимания.

 

...Каждый должен стараться прожить свою жизнь наилучшим образом – вот и все. На первый взгляд эта истина кажется простой и общеизвестной; но на деле это далеко не так просто и не так хорошо известно, как мы привыкли полагать...

 

Поначалу понятие жизни представляется человеку хорошо знакомым и самоочевидным. Сперва ему кажется, что жизнь сосредоточена в нем самом, в его собственном теле. Но как только он попытается отыскать местоположение жизни в какой-либо конкретной точке своего тела, сразу же возникают проблемы. Жизни нет в волосах, и в ногтях ее тоже нет; нельзя назвать ее средоточием также и ноги или руки, поскольку многие люди с ампутированными конечностями продолжают жить. Единоличным вместилищем жизни не являются ни кровь, ни сердце, ни мозг. Она везде и нигде. И приходится делать вывод: жизнь не тождественна ни одному из органов живого организма в отдельности. Тогда человек начинает искать жизнь во времени, что, опять же, представляется на первый взгляд делом несложным... Но и здесь, как только человек приступает к исследованиям, оказывается, что это намного сложнее, чем он думал. Вот например, я живу на свете уже пятьдесят восемь лет, если верить записи в моем церковном свидетельстве о крещении. Но можно подсчитать, что из этих пятидесяти восьми лет более двадцати я потратил на сон. И как же мне к ним относиться? Жил я все эти годы или нет? А как быть с теми месяцами, что я провел в утробе, и годами, проведенными на руках у моей няни, – можно ли назвать их жизнью? Опять же, я знаю, что из оставшихся тридцати восьми лет добрую половину я тоже "проспал", поскольку не размышлял, но лишь совершал автоматические движения; и следовательно, я также затрудняюсь сказать, точно ли я жил в это время или нет. Может, и жил, но скорее, как растение. И получается, что во времени, как и в теле, жизнь везде и нигде. Но тогда естественно возникает вопрос – откуда берется эта жизнь, местонахождение которой я никак не могу проследить? Теперь-то я возьмусь за эту проблему всерьез... Но даже в этом случае то, что сперва представлялось мне не слишком сложным, со временем начинает казаться невозможным. Очевидно, что до сих пор я искал не жизнь, а что-то другое. И значит, раз уж нам так нужно отыскать местонахождение жизни (если, конечно, нам это действительно нужно), то искать его следует не в пространстве и не во времени, не в виде причины, не в виде следствия, но как нечто, что я могу познать в самом себе, абсолютно независимое от пространства, времени и причинности.

 

Все, что нам остается делать, – это изучать себя. Но как разглядеть жизнь в самом себе?

 

Вот как я познаю жизнь. Начнем с того, что я знаю, что живу; и что живу я, желая для себя только хорошего. Я желаю этого столько, сколько знаю сам себя, – с утра и до вечера. Все, что живет вне меня самого, представляет для меня большой интерес, но лишь постольку, поскольку это может содействовать моему благополучию. Вселенная важна в моих глазах только потому, что она способна дарить мне удовольствие.

 

Но с этим заключенным во мне знанием моего существования сопряжено еще одно немаловажное знание. Неотделимо от той жизни, которую я ощущаю, существует и другое познающее начало, а именно: окружающий меня и отделенный от меня мир, заполненный живыми существами, занятыми, как и я, инстинктивной реализацией своих исключительных жизней. Все эти существа живут ради своих собственных интересов, абсолютно чуждых для меня, и не знают, да и не хотят ничего знать о моих претензиях на исключительную жизнь, и даже готовы ради достижения своих целей уничтожить меня в любой момент. Но и это еще не все. Видя смерть существ, во всем подобных мне самому, я понимаю, что и мне – мне, драгоценному, в котором только и теплится настоящая жизнь, – тоже уготован скорый и неотвратимый конец.

 

Кажется, что в человеке живут сразу два "я", которым никак не удается достичь согласия; и потому эти два "я" ведут меж собою нескончаемую борьбу, стараясь избавиться друг от друга.

 

Одно "я" говорит: "Только я живу по-настоящему; у всех остальных – только видимость жизни. Следовательно, raison d'etre всей Вселенной заключается в том, чтобы мне было хорошо".

 

Другое "я" возражает: "Вселенной до тебя нет никакого дела; она живет ради своих собственных целей и не заботится о том, счастлив ты или нет".

 

И жизнь от этого становится невыносимой!

 

Первое "я" говорит: "Только я заслуживаю удовлетворения своих стремлений и желаний, и только для этого мне нужна Вселенная".

 

Второе "я" отвечает: "Вся животная жизнь стремится к удовлетворению своих желаний. И эти животные желания удовлетворяются за счет и в ущерб другим животным; отсюда и бесконечная борьба между животными видами. Ты тоже животное и потому принужден бороться. И как бы ты ни был удачлив в этой борьбе, другие борющиеся существа рано или поздно тебя одолеют".

 

Это еще более жутко! И жизнь становится еще невыносимее...

 

Но гораздо ужаснее всего вышесказанного следующее обстоятельство:

 

Первое "я" говорит: "Я хочу жить; я хочу жить вечно".

 

И второе "я" отвечает: "Ты непременно умрешь – может, уже через несколько минут; и все, кого ты любишь, тоже умрут, потому что и ты и они разрушаете свои жизни с каждым движением, приближая тем самым страдания и смерть и все то, что ты так ненавидишь и чего больше всего боишься".

 

И это самое худшее...

 

Отвратить эту неизбежность невозможно... Можно заставить себя не двигаться, не спать, не есть, даже не дышать, но заставить себя не думать нельзя. Человек мыслит, и эти мысли – мои мысли – отравляют каждый миг моей жизни, моего земного существования.

 

Едва только человек начинает сознательную жизнь, как это сознание принимается неустанно повторять ему – изо дня в день, снова и снова – одно и то же. "Жить той жизнью, которую ты видишь и чувствуешь, оглядываясь на свое прошлое; жизнью, которою живут животные и многие люди; жизнью, которая сделала тебя тем, что ты есть сейчас, долее невозможно. А если будешь упорствовать, тебе так никогда и не удастся уклониться от борьбы со всем миром существ, живущих так же, как и ты – ради себя самих; и тогда эти существа неминуемо тебя уничтожат"...

 

Изменить эту ситуацию никак нельзя. Нам остается только одно – то, что делает каждый, кто, начиная жить, переносит цели своей жизни на внешние объекты, пытаясь потом достичь их... Но, как бы далеко ни отодвигал человек эти объекты от своей собственной личности, по мере очищения его разума все они перестают его удовлетворять.

 

Бисмарк, объединивший Германию и диктующий ныне свою волю всей Европе, равно как и его повар, который стряпает ему обеды, поглощаемые менее чем через час после их приготовления, не могут не замечать (если, конечно, их мышление в состоянии хотя бы приблизительно оценить результаты их собственных действий) существующего неразрешимого противоречия между тщетой и глупостью своих трудов и незыблемостью и разумностью того, что существует вечно. Если бы они только задумались об этом, то оба неизбежно пришли бы к следующим выводам: во-первых, сохранность обеда князя Бисмарка, так же как и сильной Германии, целиком зависит: в первом случае – от полиции, а во втором – от армии, то есть – от бдительности и добросовестного исполнения ими своих обязанностей. Поскольку всегда могут найтись голодающие люди, готовые проглотить вместо князя его обед, и страны, которые использовали бы любую возможность стать такими же могущественными, как Германия. Во-вторых, ни обед князя Бисмарка, ни мощь Германской Империи не совпадают с целями и задачами вселенской жизни, но находятся в вопиющем противоречии с ними. И в-третьих, тот, кто готовил обед, равно как и тот, кто усилил Германию, оба вскорости умрут, так же как неизбежно исчезнут и обед и Германия. Единственное, что останется, это Вселенная, которой нет никакого дела ни до обеда, ни до Германии и которая вряд ли станет беспокоиться о тех, кто состряпал и то, и другое.

 

По мере совершенствования своего интеллекта человек все более убеждается в том, что счастье, связанное с его личностью, является не достижением, но необходимостью. Личность – это только то исходное состояние, с которого начинается жизнь, и конечный предел жизни...

 

Меня наверняка спросят: где же в таком случае начинается жизнь и где она заканчивается? А где заканчивается ночь и начинается день? Где в полосе прибоя заканчиваются владения моря и начинаются владения суши?

 

Но существует день, и существует ночь; есть суша, и есть море; есть жизнь, и есть не-жизнь.

 

С тех самых пор, как мы начинаем осознавать, что живем, наша жизнь раскачивается, подобно маятнику, между двумя крайностями.

 

Одна из этих крайностей – абсолютное безразличие к жизни бесконечной Вселенной, когда вся энергия направлена исключительно на удовлетворение собственной личности.

 

Вторая крайность есть полный отказ от личностного, проявление безграничного интереса к жизни Вселенной и достижение гармонии с нею; переключение всех желаний и воли с самого себя на бесконечную Вселенную и на все обитающие в ней создания[5].

[5] Это как раз то, что теософы лаконично называют – "жить жизнью". – Е.П.Б[лаватская]

 

Чем ближе к первому пределу, тем меньше жизни и блаженства; чем ближе ко второму, тем жизни и блаженства больше. Таким образом, человек все время движется от одного края к другому и обратно; то есть он живет. Это движение и есть жизнь.

Когда я говорю о жизни, следует помнить, что понятие это в моем представлении неразрывно связано с сознательной жизнью. Я не знаю никакой другой жизни, кроме осознанной; и никто другой не знает, да и не может знать.

Мы называем жизнь – жизнь животных – органической жизнью. Но это еще не жизнь, а только определенное состояние, или стадия жизни, одно из ее проявлений.

Но чем же является это сознание, или разум, насущные потребности которого вытесняют личность и направляют энергию человека на внешний мир, возвышая его до состояния, которое мы называем благословенным состоянием любви?

Что такое сознательный разум? Чему бы мы ни давали определение, мы делаем это с помощью нашего сознательного разума. Но с помощью чего мы сможем дать определение самому разуму?..

Если мы все определяем с помощью нашего разума, то, следовательно, сам сознательный разум не может быть определен. И все-таки все мы – каждый из нас – не только знаем о нем, но и более того – это единственное, о чем мы можем знать наверняка...

Это все тот же самый закон – закон жизни каждого органического (животного или растительного) существа, с той лишь разницей, что в жизни растения мы видим результат действия разумного закона, а закон сознательного разума, которому все мы подчинены (так же как дерево подчинено своему закону), мы не только видим, но и можем сами его исполнять...

Мы уже выяснили, что жизнь и наша жизнь – это совсем не одно и то же. И что в непонимании этого кроется корень всех заблуждений. Вместо того чтобы изучать жизнь, которую мы ощущаем внутри себя, абсолютную и исключительную, дабы познать ее (коль скоро это единственное реальное для нас знание), мы наблюдаем то, что лишено наиболее важного фактора, или свойства, жизни, а именно – разумного сознания. В этом мы похожи на человека, который пытается изучать некий объект исключительно по его тени или отражению.

Если мы знаем, что вещественные составляющие подчиняются в своих трансформациях деятельности всего организма, то знаем мы это не потому, что наблюдали или специально изучали эти процессы, но просто потому, что сами от природы обладаем таким организмом, а именно – своим физическим, животным телом, хорошо нам знакомым и представляющим собою материал для нашей жизни; то есть телом, над которым мы призваны работать, добиваясь его полного подчинения закону разума... Как только человек теряет веру в жизнь, как только он начинает считать жизнью то, что на самом деле – не-жизнь, он сразу же становится несчастным, ибо он видит смерть... А человек, который воспринимает жизнь такой, какой она видится ему в его собственном сознании, не знает ни страдания, ни смерти, поскольку смыслом жизни для него становится подчинение своей животной природы закону разума (подчеркну еще раз, что он не просто осознает свою способность сделать это, но испытывает насущную потребность в этом подчинении). Мы знаем, что такое смерть отдельных частиц животного тела. Мы знаем, что такое смерть животного и человека (как животного). Но мы ничего не знаем о смерти сознательного разума, да и не можем знать, просто потому что сознательный разум – это и есть жизнь. А Жизнь никак не может быть Смертью...

 

Жизнь животного – блаженство, поскольку оно не знает и не видит смерти и умирает, так и не осознав этого. Но почему тогда человек наделен этим даром – видеть и знать смерть, и почему смерть настолько ужасна для него, что временами он даже идет на самоубийство из одного лишь страха перед смертью? Почему это происходит? Потому что человек, который видит смерть, – больной человек, нарушивший закон своей жизни и не живущий более осознанно. Он сам превратился в животное, причем животное, также нарушившее закон жизни. Жизнь человека есть стремление к блаженству, но то, к чему он стремится, уже ему дано. Свет, сияющий в душе человека, и есть блаженство и жизнь; и этот свет никак не может быть тьмою, поскольку реально существует (и поистине, существует для человека) один только этот свет, озаряющий человеческую душу.»

 

Мы привели этот достаточно пространный фрагмент из публикации замечательной лекции графа Толстого, поскольку он теснейшим образом перекликается с наиболее утонченными учениями универсальной этики истинной теософии. Его определение жизни в абстрактном ее понимании и образа жизни, коего должен придерживаться каждый искренний теософ (каждый – в соответствии и в меру своих естественных способностей), есть краткое практическое руководство, альфа и омега полноценной психической (если не духовной) жизни. В этой лекции встречаются фразы, которые могут показаться рядовому теософу слишком туманными и, возможно, незавершенными. Но взыскательный практический оккультист без труда поймет и согласится с каждой из них. Всю лекцию можно назвать трактатом по алхимии души. Ибо "единственный" свет, который пребывает в человеке, сияет вечно и никак не может быть тьмою, поскольку такова его внутренняя природа (хотя сопутствующее нам "животное" и может оставаться к нему невосприимчивым), это и есть тот самый "Свет", о котором исписали целые тома неоплатоники Александрийской школы, а после них – розенкрейцеры, и особенно алхимики (хотя его истинное значение до сих пор остается мрачной тайной для большинства людей).

 

Разумеется, графа Толстого нельзя назвать ни александрийским платоником, ни современным теософом; и еще меньше ему подходят определения розенкрейцера или алхимика. Но именно то, что последние скрывали за специфической фразеологией философов огня, намеренно смешивая космические превращения с духовной алхимией, великий русский мыслитель перенес из царства метафизики в практическую жизнь. То, что Шеллинг определил бы как осознание тождества субъекта и объекта во внутреннем Эго человека; то, что соединяет и отождествляет последнее со вселенской душой (что как раз и является тождеством субъекта и объекта на более высоком уровне или неведомым Божеством), – все это граф Толстой смог соединить, не покидая земного уровня. Он – один из тех немногих избранных, которые начинают с интуиции, чтобы закончить ква-зивсеведением. То, чего ему удалось достичь, – это превращение неблагородных металлов (животной массы) в золото и серебро или философский камень; то есть развитие и проявление высшей сущности человека. Аакахест низшей алхимии – это Всеобщий Дух[6], всепроникающий Божественный Дух высшего Посвященного; ибо алхимия была и остается духовной философией в той же степени, что и физической наукой (что до сих пор известно лишь очень немногим). И тот, кто не знает одного, вряд ли сможет разобраться и в другом. Аристотель не раз говорил об этом своему ученику Александру: "Это вовсе не камень, – говорил он о философском камне, – он есть в каждом человеке, в любом месте и во все времена и называется концом всех философов", так же как Веданта конец всех философий.

[6]Алкахест низшей алхимии это Всеобщий Дух... – игра слов, на английском языке эта фраза звучит так: "ThealcahestoftheinferiorAlchemististheAllgeist..."

 

В завершение этого очерка о Науке Жизни можно сказать несколько слов о вечной загадке, которую Сфинкс загадывает смертным. Не разгадать предложенную загадку – значит обречь себя на неминуемую смерть, поскольку Сфинкс жизни проглатывает непроницательных, согласных ограничиться одной только "животной" жизнью. Тот, кто живет для себя и только для себя, непременно умрет, как и говорит в лекции высшее "Я" своей низшей, "животной" половине. Эта загадка имеет семь ключей, и граф открывает ее одним из наивысших. Ибо, следуя образному описанию, данному автором книги "Алхимия или герметическая философия"[7]: "Настоящая тайна – хорошо известная и в то же время совершенно неизвестная каждому человеку; тайна, в которую он должен быть посвящен, или ему придется исчезнуть, как атеисту, это он сам. Для него приготовлен эликсир жизни; но если человек выпьет его до того, как найдет философский камень, эликсир жизни станет для него эликсиром смерти; только Адепту и Эпопту он дарует истинное бессмертие и открывает истину – такой, какая она есть на самом деле – Aletheia, дыхание Бога, или Жизнь, сознательный разум в человеке".

[7]...автором книги "Алхимия, или герметическая философия"... – имеется в виду д-р Александр Уайлдер/

 

Это и есть "алкахест, растворяющий все вещи"; и граф Толстой абсолютно точно разгадал эту загадку.

 

Примечеиия:

     1 Зарождение жизни, синтез жизни, разделение жизни, возрождение жизни и перенос жизни.
 
    2 Перейти↑ Дельфийский метод (от назв. др.-греч. г. Дельфы, известного своим оракулом) – метод экспертного прогнозирования путем организации системы сбора экспертных оценок, их матем.-статистич. обработки и последоват. корректировки на основе результатов каждого цикла обработки.
 
    3 Перейти↑ Философы огня – название, данное герметистам и алхимикам средневековья, а также розенкрейцерам. Последние, будучи последователями теургов, считали огонь символом божества. Он являлся источником не только материальных атомов, но и вместилищем духовных и психических сил, оживляющих их энергией.
 
     4 Перейти↑ "По ошибке" в данном случае — не самый точный термин. На самом же деле люди науки прекрасно осознают, что все их учения о жизни – материалистическая фикция, каждый шаг которой идет вразрез с логикой и фактом. В этом конкретном вопросе наука оказалась поруганной и поставленной на служение персональным пристрастиям и преднамеренной политике искоренения в человечестве всякого духовного устремления и возвышенной мысли. Правильнее было бы сказать "якобы по ошибке". – Е.П.Б[лаватская].
 
      5 Это как раз то, что теософы лаконично называют – "жить жизнью". – Е.П.Б[лаватская].
 

    6 Алкахест низшей алхимии – это Всеобщий Дух... – игра слов, на английском языке эта фраза звучит так: "The alcahest of the inferior Alchemist is the Allgeist...".

 
 7 ...автором книги "Алхимия, или герметическая философия"... – имеется в виду д-р Александр Уайлдер.
 

   

Блаватская Е.П. Лев Толстой и его нецерковное христианство

 

 

Толстой - это великий мастер художественного слова и великий мыслитель. Вся его жизнь, его сердце и разум были заняты одним жгучим вопросом, который в той или иной степени наложил свой болезненный отпечаток на все его сочинения. Мы чувствуем его омрачающее присутствие в "Истории моего детства", в "Войне и мире", в "Анне Карениной", пока он окончательно не поглотил его в последние годы его жизни, когда были созданы такие работа, как "Моя вера", "В чем моя вера?", "Что же делать?", "О жизни" и "Крейцерова соната". Тот же самый вопрос горит в сердцах многих людей, особенно среди теософов; это поистине - вопрос самой жизни. "В чем смысл, цель человеческой жизни? Каков конечный исход неестественной, извращенной и лживой жизни нашей цивилизации, такой, какая навязана каждому из нас в отдельности? Что мы должны делать, чтобы быть счастливыми, постоянно счастливыми? Как избежать нам кошмара неизбежной смерти?" На эти вечно стоящие вопросы Толстой не дал ответа в своих ранних сочинениях, потому что он сам не нашел его. Но он не мог прекратить бороться, как это сделали миллионы других, более слабых или трусливых натур, не дав ответа, который по крайней мере удовлетворил бы его собственное сердце и разум; и в пяти вышеназванных работах содержится такой ответ. Это ответ, которым на самом деле не может удовольствоваться теософ в той форме, в какой его дает Толстой, но в его главной, основополагающей, насущной мысли мы можем найти новый свет, свежую надежду и сильное утешение. Однако для того, чтобы понять ее, мы должны вкратце проследить тот путь, посредством которого Толстой достиг того мира, который был им найден; ибо пока мы не сможем почувствовать так же, как и понять те внутренние процессы, которые привели его к этому, его решение, подобно любому другому решению жизненной проблемы, останется мертвой буквой, чисто интеллектуальной словесной концепцией, в которой полностью отсутствует жизненная сила; простой спекуляцией, лишенной живой истины и энтузиазма.

 

Подобно всем думающим мужчинам и женщинам нашего времени, Толстой утратил веру в религию в детстве; ибо такая утрата детской веры - неизбежная в жизни каждого человека - не является, как правило, результатом глубокого размышления; это скорее естественное следствие нашей культуры и нашего общего жизненного опыта. Он сам говорит, что его вера исчезла, и он не знает, как. Но его юношеское устремление к этическому усовершенствованию, продолжало сохраняться еще около десяти лет, постепенно забываясь, и в конце концов совершенно исчезло. Видя вокруг себя торжествующие амбиции, любовь к власти, эгоизм и чувственность; видя презрение и насмешливое отношение ко всему тому, что называется добродетелью, добротой, чистотой и альтруизмом, и не способный иметь ни ощущения внутреннего счастья и наполненности, ни внешнего успеха, Толстой шел по пути, которым движется мир, поступая так, как он видит поступают другие, принимая участие во всех порочных и низменных поступках "благопристойного мира". Далее он обращается к литературе, становится великим мастером слова, наиболее преуспевающим писателем, пытаясь, как он сам рассказывает, скрыть от себя свое собственное невежество, поучая других. В течение нескольких лет он продолжал совершать такое подавление своей внутренней неудовлетворенности, но перед ним все более часто, все более мучительно вставал этот вопрос: Для чего я живу? Что я знаю? И с каждым днем он все яснее видел, что он не может дать на него ответ. Ему было пятьдесят лет, когда его отчаяние достигло наивысшей точки. Находясь на вершине своей славы, счастливый муж и отец, автор многих прекрасных сочинений, наполненных глубочайшим знанием людей и жизненной мудрости, Толстой осознает невозможность дальнейшего продолжения жизни. "Человек не может вообразить себе жизнь без желания благополучия. Желать и приближать это благополучие - это и есть жизнь. Человек исследует в жизни только то, что он может в ней улучшить". Наша наука, напротив, изучает только тени вещей, а не их истинную сущность; и находясь в заблуждении, что это второстепенное и неважное является существенным, наука искажает идею жизни и забывает о своем истинном предназначении, состоящем в проникновении именно в эту тайну, а не в изучении того, что сегодня открывается, а завтра - забывается.

 

Философия говорит нам: - "Вы являетесь частью человечества, поэтому вы должны соучаствовать в развитии человечества и в реализации его идеалов; цель твоей жизни совпадает с целью жизни всех других людей". Но как это может помочь мне узнать, что я живу для того же, для чего живет и все человечество, если мне не сказали, что это такое, для чего должно жить человечество? Почему существует мир? В чем состоит резуль­тат того, что мир существует и будет существовать? Философия не дает ответа.

 

Скептицизм, нигилизм, отчаяние - в эту сторону уводят подобные мыс­ли думающего человека, если он ищет последнее слово Мудрости в науке и философии различных школ. Таково также, реальное, внутреннее, менталь­ное состояние, в котором находятся многие люди как внутри, так и вне Теософского общества.

 

По отношению к этой проблеме жизни Толстой разделяет людей в целом на четыре класса:

 

Некоторые, обладающие слабым и незрелым интеллектом, счастливо жи­вут в своем невежестве - для них проблема жизни, как таковая, не су­ществует.

 

Другие достаточно осознают и понимают эту проблему, но намеренно отворачиваются от нее, поддерживаемые благоприятными внешними обстоя­тельствами, позволяющими им пройти по жизни как бы в состоянии опьяне­ния.

 

Третью группу составляют те люди, которые знают, что смерть лучше, чем жизнь, прошедшая в заблуждении и невежестве; но они продолжают жить, потому что они не имеют достаточной силы для того, чтобы поло­жить внезапный конец этому обману - жизни.

 

Наконец, существуют сильные и стойкие натуры, которые осознают весь идиотизм этого фарса, который разыгрывается с ними, и одним ударом кладут конец этой глупой игре.

 

"Я ничего не мог бы сделать", - говорит он, - "только думать, ду­мать о том ужасном положении, в котором я находился... Мое внутреннее состояние в это время, которое вплотную привело меня к самоубийству, было таково, что все, что я сделал до тех пор, все, что я все же смог бы сделать, казалось мне глупым и дурным. Даже то, что было для меня наиболее дорого в этой жизни, что столь долго уводило и отвлекало меня от жестокой реальности - моя семья и мое творчество - даже это утрати­ло для меня всякую ценность".

 

Он наконец выбрался из этой пропасти отчаяния. "Жизнь - это все, - заключил он, - я, сам мой разум является созданием этой всеобщей жиз­ни. Но в то же самое время Разум - это создатель и последний судья че­ловеческой жизни, присущий ей самой. Каким же образом тогда разум мо­жет отрицать смысл последней, не отрицая самого себя и не называя себя лишенным смысла? Следовательно, я могу назвать жизнь бессмысленной лишь потому, что я не познал ее смысл". Убежденный в том, что у Жизни есть смысл, Толстой ищет его среди тех, кто действительно живет - сре­ди людей. Но здесь он снова встречается с разочарованием, горчайшим изо всех, поскольку именно здесь была его последняя надежда. Ибо среди людей он обнаружил единственное решение проблемы жизни, которое покои­лось на представлении о вселенной, противоположном разуму, и основыва­лось на слепой вере, которую он так давно отбросил в сторону.

 

"Я подверг, - рассказывает он, - дополнительной проверке представле­ния моего разума и обнаружил, что Разум в недостаточной степени отве­чает на мои. вопросы, поскольку он не рассматривает концепцию Беско­нечного (Беспричинного, Вневременного и Внепространственного), потому что он объясняет мою жизнь, проходящую во времени, пространстве и при­чинной обусловленности, опять-таки в терминах времени, пространства и причинности: такое объяснение на самом деле является логически кор­ректным, Но только лишь в терминах тех же самых компонентов, то есть, оставляя исходное и конечное основание жизни - единственное, что нас волнует и интересует - необъясненным. Религия, напротив, делает прямо противоположное: она не признает логики, но знает концепцию Бесконеч­ного, с которой соотносит все сущее и, в некоторой степени, дает пра­вильные ответы. Религия говорит: Ты должен жить согласно закону Божие­му; результатом твоей жизни будет или вечное мучение, или вечное бла­женство; смысл твоей жизни, которая не уничтожается после смерти, сос­тоит в соединении с Бесконечным Божеством.... Концепция Бесконечного Божества, божественности Души, зависимости человеческих поступков от Бога - таковы представления, которые зародились в сокровенной глубине человеческой мысли, и без которых не было бы никакой жизни, и я также не смог бы существовать".

 

"Но что же такое Бог? На какой последовательности мыслей основывает­ся вера в его существование и в зависимость человека от него? Если я есть", - рассуждает Толстой, - "тогда должен быть смысл моего бытия, и смысл для такого основания, и некий первичный смысл, и это и есть Бог. Я чувствую успокоение; мои сомнения и сознание своего сиротства в жиз­ни исчезли. Но когда я спрашиваю себя: что есть Бог? Что я должен де­лать по отношению к нему? - Я обнаруживаю лишь банальные ответы, кото­рые снова разрушают мою веру... Но я имею в себе концепцию Бога, сам факт и необходимость такой концепции, - и никто не может лишить меня этого. Однако, откуда же эта концепция? Откуда же ее необходимость? Эта необходимость является самим Богом. И я снова чувствую радость. Все вокруг меня живет и имеет свой смысл. Представление о Боге - это поистине не сам Бог; но необходимость создания этого представления, стремление к познанию Бога, благодаря познанию которого я и живу, - это и есть Бог, живой и дающий жизнь Бог... Живя в этой мысли, ты действуешь как проявление Бога, и тогда твоя жизнь будет свидетельст­вовать о существовании Бога".

 

Толстой вновь обрел веру, "свидетельство невидимых вещей", и его религиозная вера выражалась в течение трех лет его жизни в полном со­ответствии с наиболее строгими предписаниями православной церкви. Но в конце концов, обнаружив, что церковь и все христианское общество в це­лом поступает прямо противоположно его главным представлениям об ис­тинной Религии, ой оторвался от православия и захотел понять, в чем состоит для него Истина в Религии, путем изучения Нового Завета.

 

Но прежде чем обсуждать те заключения, к которым он пришел, рас­смотрим сначала фундаментальную позицию Толстого с теософской точки зрения. Его аргумент о существовании Бесконечного Бога как необходимо­го "первоначального основания" человеческого разума, полностью совпа­дает с аргументами теософов о существовании Космического или Универ­сального Разума, и как аргумент, он не доказывает ничего сверх того. Зараженный западной привычкой к чувственности, он приписывает Универ­сальному Разуму антропоморфные черты, которыми последний не может об­ладать, и, таким образом, сеет семена неестественности и приводит к выводам о тех практических действиях, к которым он пришел впоследс­твии. В главном он прав; но в попытке удовлетворить требования своей эмоциональной натуры, он впадает в квази-антропоморфизм. Однако, для нас более важно обратить внимание на ту горькую картину, на которой он рисует те ментальные страдания, которые сегодня мучают каждого честно­го и искреннего мыслителя, и на то, что он указывает путь, единствен­ный путь, на котором возможно спасение. Ибо, исходя из его основной концепции, мы приходим, при тщательном и внимательном рассуждении, к фундаментальным представлениям теософского учения, как мы это увидим впоследствии.

 

Но вернемся к религиозным открытиям Толстого. Изучая Евангелия, он обнаружил самую суть учения Иисуса в Нагорной Проповеди, понятой в своем буквальном, простом смысле, "таком, что даже маленький ребенок понял бы его". Он рассматривает как совершенное выражение христианско­го закона Милосердия и Мира, заповедь, "не противься злу", которая для него является наиболее точным проявлением истинного христианства, и эту заповедь он называет "единственным и вечным законом Бога и людей". Он также указывает, что задолго до появления исторического Иисуса, этот закон был известен и признан всеми руководителями человеческой расы. "Прогресс человечества в направлении добра", - пишет он, - "со­вершается теми, кто переносит страдания, а не теми, кто их причиняет".

 

Такова суть религии Толстого; но мы будем иметь больше возможностей проникнуть в ее истинный смысл и оценить вытекающие из нее практичес­кие выводы после того, как мы рассмотрим, во-первых, его учение о ре­лигиозном счастье, и во-вторых, его философию жизни.

 

Я верю, говорит Толстой: (1) что счастье на земле зависит единс­твенно от выполнения учения Христа; (2) что осуществление этого учения не только возможно, но и легко и исполнено радости. Счастье, учит он, это любовь ко всем людям, единение с ними, а зло - это нарушение тако­го единства. Любовь и единство являются естественными человеческими состояниями, в которых находятся все люди, которых не сбивают с пути ложные учения.

 

Такие представления изменили все его отношение к жизни; все, к чему он ранее стремился, все то, что считается столь значимым в мире - честь, слава, культура, богатство, возросшее качество жизни, окружаю­щей обстановки, пищи, одежды, манер, - все это утратило свою ценность в его глазах, и вместо всего этого он начал почитать то, что Мир назы­вает дурным и низменным - простоту, бедность, недостаток культуры. Но истинная сущность его учения лежит в концепции Всеобщего Братства че­ловечества.

 

Согласно Толстому, Жизнь означает стремление человека к благополу­чию, к счастью, причем счастье, как мы видели, может быть достигнуто посредством исполнения заповедей Иисуса. Глубинное значение этих запо­ведей состоит в истинной жизни, а следовательно также и в истинном счастье, состоящем - не в сохранении чьей-либо индивидуальности, а - в ее поглощении Всем, Богом и Человечеством. Поскольку Бог - это Разум, христианское учение может быть сформулировано следующим образом: под­чиняй свою личную жизнь разуму, который требует от тебя безусловной любви ко всем существам[1].

 

[1] Это абсолютно та же самая доктрина, которой учил Будда и все ос­тальные посвященные, включая Платона. Этот факт был понят Толстым, хо­тя он и не придал ему должного значения.

 

Личная жизнь, та, которую осознает и которую желает только собс­твенное "Я" человека, - это животная жизнь; жизнь разума - это челове­ческая жизнь, существование, присущее человеку в соответствии с его природой. Максима, завершающая стоическую философию, - живи в соот­ветствии с природой, согласно твоей человеческой природе, - имеет вви­ду то же самое. Учения мудрейших законодателей: брахманов, Гаутамы Будды, Конфуция, Лао-Цзы, Моисея, - содержат такое же объяснение жизни и предъявляют такое же требование к человеку. Ибо с древнейших времен человечество осознавало мучительное внутреннее противоречие, которое ощущали в себе все те люди, кто стремился к личному благополучию. И поскольку, к сожалению, нет иного способа разрешить это противоречие, кроме перенесения Центра тяжести существования[2] человека от своей ин­дивидуальности, которая никогда не может быть сохранена от разрушения, к вечному Всему, то становится понятным, почему все мудрецы прошлого, так же как и величайшие мыслители последних веков, создали учения и нравственные законы, идентичные по своему общему смыслу, ибо они виде­ли лучше всех остальных людей и это противоречие, и его решение.

[2] Там, где твое сокровище, будет и твое сердце.

 

Нетрудно увидеть, в чем состоит основное противоречие личной жизни. То, что является для человека наиболее важным, то единственное, чего он хочет, то, что - как ему кажется - единственно живет, а именно, его индивидуальность, разрушается, потому что скелет, рассыпаясь, не ос­тавляет ничего за "собой"; в то время как то, чего он не хочет, что не является для него ценностью, чью жизнь и чье благоденствие он не ощу­щает, - внешний мир борющихся существ, - оказывается именно тем, что имеет продолжение, поистине живет.

 

После пробуждения разумного сознания, которое раньше или позже мо­жет произойти в каждом человеке, он осознает ту пропасть, которая про­ходит между животной и человеческой жизнью; он понимает это все полнее и полнее, пока в конце концов - на высшем уровне сознавания - фунда­ментальное противоречие жизни не будет осознано лишь как кажущееся, принадлежащее единственно к сфере животного существования, и смысл жизни, который безуспешно искал "личный" человек, наконец становится открытым. Он обнаруживается не с помощью логических выводов, но - ин­туитивно. Духовно пробужденный или возрожденный человек внезапно обна­руживает себя перенесенным в вечное, вневременное состояние жизни чис­того "Разума"[3], в котором не может быть больше никаких иллюзий, проти­воречий, загадок... Разумная жизнь, как первоначальная и единственная истинная жизнь, является также нормальной жизнью человека, и человек как таковой лишь в той степени может быть назван "живущим", в какой он подчинил животное в себе законам Разума; и это точно так же, как и жи­вотное действительно живет только тогда, когда оно подчиняется не только законам того вещества, из которого состоит его тело, но и выс­шему закону органической жизни... Если однажды было осознано, что вер­ховенство, особенно в человеческой жизни, безусловно принадлежит не личности, но разуму, то тогда нет ничего сверхчеловеческого в следова­нии естественному закону человеческой жизни, и в отношении и в исполь­зовании в качестве средства того, что является просто средством для истинной жизни, а именно - личности... Но может возникнуть вопрос: для чего же тогда мы имеем личность, если мы должны отказаться от нее, от­рицать ее? Затем, чтобы личность, подобно любому средству, могла слу­жить просто как способ для достижения цели, - и другой ответ здесь не­возможен. Личность - это ничто иное, как "лопата", которая дана разум­ному существу, чтобы копать ею, чтобы она затуплялась при этом копании и затем снова затачивалась, - чтобы ею пользоваться, а не для того, чтобы она была чистой и хранилась без употребления. Использовать средство в качестве средства - это не означает отрицать его, но значит просто поставить ее на службу соответствующей цели, то есть, Разуму.

[3] В значении "ноэтической жизни" у Платона.

 

Такова философия жизни Толстого, одинаковая в своей основе с учени­ем теософии. Но, испытывая недостаток в универсальности последней, имея слишком сильную склонность к искаженным и фрагментарным изречени­ям лишь одного Учителя Мудрости, философия Толстого оказалась бессиль­на руководить им на практике и, как показывает изучение его трудов, в действительности привела его к внутренним противоречиям. Однако, эти внутренние противоречия, находясь лишь на поверхности, на одном лишь физическом плане, имеют сравнительно небольшое значение по сравнению с тем действительным избавлением от иллюзий (в которых живет большинство из нас), которое он совершил.

 

Толстой Л. Н. - Соловьеву И. И., 8 июля 1908 г.

 

Получил ваше письмо, любезный брат Иван Ильич, и с радостным умилением прочел его. Всё оно проникнуто истинно христианским чувством любви, и потому оно мне было особенно дорого. О себе скажу вам следующее.

 

В одной арабской поэме есть такое сказание. — Странствуя в пустыне, Моисей, подойдя к стаду, услыхал, как пастух молился богу. Пастух молился так: «О господи, как бы мне добраться до тебя и сделаться твоим рабом. С какой бы радостью я обувал тебя, мыл бы твои ноги и целовал бы их, расчесывал бы тебе волосы, стирал бы тебе одежду, убирал бы твое жилище и приносил бы тебе молоко от моего стада. Желает тебя мое сердце». Услыхав такие слова, Моисей разгневался на пастуха и сказал: «Ты — богохульник, бог бестелесен, ему не нужно ни одежды, ни жилища, ни прислуги. Ты говорить дурное». И омрачилось сердце пастуха. Не мог он представить себе существа без телесной формы и без нужд телесных, и не мог он больше молиться и служить господу и пришел в отчаяние. Тогда бог сказал Моисею: «Зачем ты отогнал от меня верного раба моего? У всякого человека свое тело и свои речи. Что для тебя нехорошо, то другому хорошо, что для тебя яд, то для другого мед сладкий. Слова ничего не значат. Я вижу сердце того, кто ко мне обращается».[1]

 

Легенда эта мне очень нравится, и я просил бы вас смотреть на меня, как на этого пастуха. Я и сам смотрю на себя так же. Всё наше человеческое понятие о нем всегда будет несовершенно. Но льщу себя надеждой, что сердце мое такое же, как у того пастуха, и потому боюсь потерять то, что я имею и что дает мне полное спокойствие и счастье.

 

Вы говорите мне о соединении с церковью. Думаю, что не ошибаюсь, полагая, что я никогда не разъединялся с нею, — не с той какой-либо одной из тех церквей, которые разъединяют, а с той, которая всегда соединяла и соединяет всех, всех людей, искренно ищущих бога, начиная от этого пастуха и до Будды, Лao-тзе, Конфуция, браминов, Христа и многих я многих людей. С этою всемирною церковью я никогда не разлучался и более всего на свете боюсь разойтись с ней.

 

Очень благодарю вас за ваше любовное письмо и братски жму вам руку.

Лев Толстой.

8 июля 1908.

 

Примечания

 

Иван Ильич Соловьев (1854—1918) — священник, религиозный писатель, редактор церковных изданий, с 1883 г. — законоучитель Московского лицея. Автор статьи: «Послание святейшего синода о графе Льве Толстом (Опыт раскрытия его смысла и значения по поводу толков о нем в образованном обществе)», М. 1901.

 

Ответ на обширное письмо И. И. Соловьева (в сохранившейся копии оно не датировано). Корреспондент причислял себя к тем, которые осуждали приготовления к чествованию Толстого в день его 80-летия. Однако просьба Толстого отменить приготовления к юбилею резко изменила его отношение к Толстому. «Мне казалось, заря занимается над русской землей! Как все примирится, прояснится! Поистине велик он в самом падении своем!» — восклицал Соловьев. Он убедил себя, что это первый шаг по пути возвращения Толстого в лоно православной церкви.

[1] Толстой читал «поэму» (сказание знаменитого учителя Джеллаледина) в «Московском сборнике», изд. К. П. Победоносцева, М. 1897, гл. VI, стр. 163. Толстой говорил об этой «поэме» с посетителями Ясной Поляны 29 июня 1908 г.

 

 

Толстой Л. Н.  ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЕ СРЕДСТВО

 

Само собою разумеется, что очень рад бы был сделать все, что могу, для противодействия тому злу, которое так сильно и болезненно чувствуется (всеми) лучшими людьми нашего времени.

 

Но думаю, что в наше время для действительной борьбы со смертной казнью нужно не проламывание раскрытых дверей; не выражения негодования против безнравственности, жестокости и бессмысленности смертной казни (всякий искренний и мыслящий человек и кроме того еще и знающий с детства шестую заповедь не нуждается в разъяснениях бессмысленности и безнравственности смертной казни), не нужны также и описания ужасов самого совершения казней; такие описания могут только успешно подействовать на самих палачей, так что люди будут менее охотно поступать на эти должности и исполнять их, и правительству придется дороже оплачивать их услуги.

 

И потому думаю, что главным образом нужно не выражение негодования против убийства себе подобных, не внушение ужаса совершаемых казней, a нечто совсем другое.

 

Как прекрасно говорит Кант, «есть такие заблуждения, которые нельзя опровергнуть. Нужно сообщить заблуждающемуся уму такие знания, которые его просветят, тогда заблуждение исчезнет само собою».

 

Какие же знания нужно сообщить заблуждающемуся уму человеческому о необходимости, полезности, справедливости смертной казни, для того чтобы заблуждение это уничтожилось само собой?

 

Такое знание, по моему мнению, есть только одно: знание того, что такое человек, каково его отношение к окружающему его миру или, что одно и то же, в чем его назначение и потому что, может и должен делать каждый человек, а главное, чего не может и не должен делать.

 

И потому, если уж бороться со смертной казнью, то бороться только тем, чтобы внушать всем людям, в особенности же распорядителям палачей и одобрителям их, ошибочно думающим, что они только благодаря смертной казни удерживают свое положение, внушать этим людям то знание, которое одно может освободить их от их заблуждения.

 

Знаю, что дело это не легкое. Наемщики и одобрители палачей инстинктом самосохранения чувствуют, что знания эти сделают для них невозможным удержание того положения, которым они дорожат, и потому не только сами не усваивают этого знания, но всеми средствами власти, насилия, обмана, коварства, лжи, жестокости стараются скрыть от людей эти знания, извращая их и подвергая распространителей их всякого рода лишениям и страданиям.

 

И потому, если мы точно хотим уничтожить заблуждение смертной казни и, главное, если имеем то знание, которое уничтожает это заблуждение, то давайте же будем, несмотря ни на какие угрозы, лишения и страдания, сообщать людям это знание, потому что это единственно действительное средство борьбы.

 

29 октября, 1910 г.

Оптина пустынь.

 

Примечание.

Статья «Действительное средство» — последнее произведение, написанное в жизни Толстым.

 

Толстой Л. Н.  О СОЗНАНИИ ДУХОВНОГО НАЧАЛА

 

I. Жизнь есть сознание неизменного духовного начала, проявляющегося в пределах, отграничивающих это начало от всего остального.

 

II. Пределы этого отграниченного от всего остального начала представляются человеку движущимся телом своим и других существ.

 

III. Отдельность, несливаемость, непроницаемость одного существа другим может представляться только телом (материей), движущимся независимо от движений других существ.

 

IV. И потому как телесность и пространство, так и движение и время суть только условия возможности представления отделенности нашего духовного существа от всего остального, т. е. от неограниченного, не телесного, не пространственного и не движущегося, не временного духовного существа.

 

V. И потому жизнь наша представляется нам жизнью пространственного тела, движущегося во времени.

 

VI. Нам представляется, что наше тело, составляя одну часть бесконечного в пространстве телесного мира, происходя от родителей, предков, живших прежде всего в бесконечном времени, получает начало в утробе матери, рождается, растет, развивается, потом слабеет, сохнет и умирает, т. е. теряет свою прежнюю телесность, переходя в другую, перестает двигаться и — умирает.

 

VII. В действительности же истинную жизнь нашу составляет только сознание того духовного существа, которое отделено от всего остального и заключено в пределы тела и движения.

 

VIII. Духовное существо это всегда равно само себе и не подлежит изменениям; нам же кажется, что оно растет и расширяется во времени, т. е. движется. Движутся же только пределы, в которых оно находится; нам это кажется так же, как кажется, что движется месяц, когда тучи бегут через него.

 

IX. Жизнь представляется сначала человеку материально-пространственной и движущейся, временной. Человек признает сначала своей жизнью те пределы, представляющиеся ему движущейся материей, которые отделяют его от всего, и полагает, что его жизнь материально-пространственна и самодвижно-временна, и в движении этой материи во времени видит свою жизнь. В прекращении же движения этой материи он видит прекращение своей жизни.

 

X. Жизнь же истинная есть проявление сознания из-за пределов пространства и времени. И она всегда есть. Те промежутки отсутствия сознания, которые нам кажутся, только тогда, когда мы смотрим на движение пределов сознания в себе и других существах. Когда же мы смотрим из себя, мы знаем, что сознание одно и не изменяется, не начинается и не кончается.

 

XI. Так что люди приписывают два различных значения слову «жизнь». Одно значение есть понятие движущейся, отделенной от всего остального материи, признаваемой человеком собою, и второе — неподвижное, всегда равное себе духовное существо, которое человек признает собою.

 

XII. Понятия эти кажутся различными, но в сущности это не два, а только одно понятие; понятие сознания себя духовным существом, заключенным в пределы. Признание жизнью пространственного и временного существования отделенного существа есть только недодуманность. Сознание себя отделенным от всего существом возможно только для духовного существа. И потому жизнь всегда есть жизнь духовного существа. Духовное же существо не может быть ни пространственно, ни временно.

 

XIII. И потому признание всей жизнью материального временного существования человека есть ошибка мысли, есть признание части за целое, последствия за причину, — есть такая же ошибка мысли, как признание силою, движущею колесом мельницы, падающей струи воды, а не реки.

 

XIV. Различие между признанием жизнью духовного неизменного начала, а не проявления его в тех пределах, в которых оно проявляется, всегда было делаемо всеми религиозными учителями. На этом разъяснении различия двух понятий ЖИЗНИ основано учение Евангелия об истинной жизни: жизни духа и ложной жизни: жизни плотской, временной.

 

XV. Разъяснение это очень важно потому, что из сознания того, что истинная жизнь заключается только в духовном существе, вытекает добрая жизнь, то, что дает наибольшее благо людям. Из этого сознания вытекает то, что составляет основу доброй жизни: вытекает любовь, т. е. признание единства своей жизни со всеми существами мира.

 

Примечания. ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ И ПЕЧАТАНИЯ

 

5 февраля 1903 г., после месячного перерыва, Толстой, отмечая свои занятия за это время, записал в Дневнике: «Занят тоже философским изложением истинной жизни. Неужели я заблуждаюсь? Очень уж ясно я чувствую, что тут есть что-то новое и полезное» (т. 54, стр. 154).

 

В письме к С. А. Толстой от 2 мая 1903 г. Толстой эти занятия над «определением жизни» называет своей «давнишней внутренней работой» (см. т. 84, стр. 363); однако вплотную он приступил к этой работе, по-видимому, лишь с января 1903 г. Записная книжка и Дневник за январь и февраль содержат ряд записей, связанных с этой работой, и мыслей на эту тему (см. записи в Записной книжке 2 января и 15 февраля и в Дневнике — 4 января, 12, 13, 19 февраля, т. 54, стр. 155—156 и 333—334), которые Толстой, очевидно, тогда же пытался развить на отдельных листах в виде связного изложения. Между тем в этом плане работа не пошла, и Толстой, исправив две копии с первого черновика, оставил эту редакцию статьи (см. описание рук. №№ 1—3).

 

9 марта Толстой записал в Дневнике семь пунктов определения жизни, а 14 марта внес новое определение в двенадцати пунктах (см. т. 54, стр. 158—160 и 164—167). Однако, оставшись недовольным и этим, он пометил последние три пункта «пропустить».

 

В апреле — июне Толстой продолжает «обдумывать» свое определение и записывает в Дневнике отдельные мысли (см. записи 29 апреля, 27 мая, 1 и 18 июня, т. 54, стр. 169—170, 174, 176 и 179); и лишь 10 и 11 июня, в продолжение к пункту девятому определения жизни, сделанному 14 марта, вписал в Дневник еще восемь пунктов (см. там же, стр. 182—184).

 

Эти семнадцать пунктов «философского определения жизни» были переписаны из Дневника Толстого М. Л. Оболенской под заглавием «О сознании». Толстой исправил этот список, разбив текст на восемнадцать пунктов. Очевидно, копия с этого исправленного списка и была послана В. Г. Черткову в Англию, где статья и была напечатана в периодическом сборнике «Свободное слово», Christchurch 1903, № 7 (сентябрь и октябрь), стр. 16—18, в разделе «Мысли Л. Н. Толстого (Из неизданных источников)», под заглавием: «О сознании духовного начала».[304]

 

В 1906 г. этот текст без изменений был перепечатан в брошюре: «Лев Толстой. I. О самосовершенствовании. II. О сознании духовного начала», изд. «Посредник», № 633, стр. 9—11.

 

В 1906—1908? гг. Толстой вновь вернулся к этой статье и по печатному экземпляру в изд. «Посредник» внес в нее ряд исправлений и сократил количество пунктов до пятнадцати.

 

В настоящем издании статья печатается по исправленному экземпляру изд. «Посредник».

 

Об отношении Л.Н.Толстого к Теософии

(Из статьи Е.Ф.Писаревой «ИСТОРИЯ РУССКОГО ТЕОСОФСКОГО ДВИЖЕНИЯ»)

 

Восстанавливая в памяти нашу теософскую работу в Калуге, я вспомнила один эпизод, который, хотя и не касается непосредственно истории теософского движения в России, но думаю, будет интересен для русских теософов, так как показывает отношение Л.Н. Толстого к теософии.

 

Летом 1908 года А.А., А.В. Унковская и я были в гостях у него в Ясной Поляне (Калужская губерния соприкасается с Тульской, где и находилась усадьба Л.Н. Толстого). Лев Николаевич был в курсе нашей теософской работы и читал наш «Вестник Теософии» благодаря постоянному общению со своей невесткой С.Н. Толстой, которая одна из первых вступила в Русское Теософское Общество и была деятельным членом Калужского Отдела. Нас связывала с ней и общая работа, и личная дружба. Она имела обыкновение отвозить в Ясную Поляну последнюю корректуру моих статей для «Вестника Теософии», которые Л.Н. читал с вниманием; на одной из них его рукой были сделаны такие пометки: «Верно», «хорошо», «очень хорошо». Из этих отметок было ясно, что он принимает всю этику теософских учений и разделяет её.

 

Весь день, проведённый нами в Ясной Поляне, Лев Николаевич не уходил, как обычно, к себе, и провёл его в беседе с нами, внимательно выслушивая всё, что касалось теософии. Особенно заинтересовал его мой рассказ о том, как я подошла к теософии. Я сообщила ему мою первую встречу с теософами в парке санатории Рикли, где его пациентки проводили всё утро до обеда в непосредственном соприкосновении с природой — босиком, в одних рубашках. Среди всех дам — их было около тридцати, — проводивших утренние часы в этом парке, мне бросилась в глаза небольшая группа, резко отличавшаяся от остальных. Она состояла из шести лиц, и все они относились с таким доброжелательством и вниманием к другим, в них проявлялись такие ясные признаки тонкой духовной культуры, что я решила: наверно все они принадлежат к одной и той же духовной общине. Когда же я познакомилась с ними, я узнала к моему большому удивлению, что все они из разных стран и впервые познакомились здесь, в санатории Рикли. Заметив моё удивление, одна из них — англичанка мисс Хамильтон — ответила, улыбаясь: «это сходство естественно, мы все члены Теософского Общества». Эта печать благородства на человеческой душе и была толчком, который привёл меня к теософии. Л.Н. повторял несколько раз с большим одушевлением: «Вот это я понимаю! Это — настоящее! Не одни слова, сам человек изменился — вот что главное!»

 

Позднее С.Н. Толстая передавала мне, что после нашего отъезда Л.Н. в течение нескольких дней повторял мой рассказ новым гостям и каждый раз кончал: «Вот что настоящее! Это — главное!».

 

Мы все любили его, он будил нашу совесть, а к концу жизни его интересовало только одно, и только одному он придавал значение: духовному началу в человеке и его связи с Богом. Карму и перевоплощение он признавал, но на все аргументы в пользу теософии возражал: «всё это неважно, одно только важно — любить друг друга; всё остальное придёт само собой.

 

Мысли Льва Николаевича Толстого.

 

На известной ступени углубления в себя человек сознает Бога.

 

Нет Бога только для того, кто не ищет Его. Ищи Его и Он откроется тебе.

 

Если человек не сознает и не понимает Бога, то он никакого права не имеет заключать из этого, что Его нет. Законный вывод для него только тот, что он еще не в силах сознать и понять Его.

 

Если человек и не знает, что он дышит воздухом, он знает, что лишается чего-то, когда задыхается. Тоже и с человеком, лишившимся Бога, хотя он и не признает Его.

 

Покорность Богу даёт свободу перед людьми.

 

Люди, отрицающие свободу, подобны слепым, отрицающим цвета: они не знают той области, в которой люди свободны.

 

Отгоняй от себя все то, что мешает тебе чувствовать твою связь со всем живым.

 

Не думай, чтобы могло быть благо отдельного существа или чтобы зло отдельного существа не было бы злом всего мира и не отразилось бы на тебе.

 

Сознание единства нашего существа со всем другим проявляется в нас любовью.

 

Любовь есть расширение своей жизни. Чем больше мы любим, тем обширнее, полнее и радостнее становится жизнь.

 

22.10.2020 12:11АВТОР: составитель К.Савитрин | ПРОСМОТРОВ: 746




КОММЕНТАРИИ (2)
  • Сергей Оленев25-10-2020 11:13:01

    Константин, спасибо за прекрасную работу о нашем великом соотечественнике Л.Н.Толстом. Знал о высказывании ЕПБ, о высоком духовном уровне Толстого. Также его мысли в духовных исканиях сути жизни. Ваша статья наиболее полно раскрывает насколько напряженными и глубокими были поиски смысла жизни Львом Николаевичем. Она показывает его глубокое мудрое понимание своего духовного начала на определенном этапе своей жизни. Становится понятным, почему его современники признавали этот высокий духовный уровень. Актуальность этой статьи очевидна, ибо самого важного из жизни великих людей мы мало знаем.

  • К. Савитрин25-10-2020 13:23:01

    Сергей,спасибо за отклик. Только я не автор статьи, а лишь составитель: к готовой публикации из "Вестника Теософии" добавил несколько не вошедших в нее.

ВНИМАНИЕ:

В связи с тем, что увеличилось количество спама, мы изменили проверку. Для отправки комментария, необходимо после его написания:

1. Поставить галочку напротив слов "Я НЕ РОБОТ".

2. Откроется окно с заданием. Например: "Выберите все изображения, где есть дорожные знаки". Щелкаем мышкой по картинкам с дорожными знаками, не меньше трех картинок.

3. Когда выбрали все картинки. Нажимаем "Подтвердить".

4. Если после этого от вас требуют выбрать что-то на другой картинке, значит, вы не до конца все выбрали на первой.

5. Если все правильно сделали. Нажимаем кнопку "Отправить".



Оставить комментарий

<< Вернуться к «Исторические личности »